СЦЕНА СЕДЬМАЯ

Фердинанд, президент. Вурм появляется и сейчас же уходит.

Фердинанд. Вы приказали, батюшка...

Президент. К сожалению, чтобы иметь удовольствие видеть сына, я всякий

раз вынужден теперь приказывать... Оставьте нас, Вурм!.. Фердинанд, я с

некоторых пор наблюдаю за тобой и не нахожу больше того юношеского

чистосердечия и порывистости, которые мне так нравились в тебе прежде. На

твоем лице застыло выражение какой-то необычной грусти... Ты избегаешь меня,

избегаешь общества... Нехорошо!.. Человеку твоих лет скорее можно простить

десять кутежей, чем один-единственный приступ хандры. Озабоченное выражение

более пристало мне, дорогой мой! Предоставь мне побеспокоиться о твоем

счастье, а сам старайся только содействовать успеху моего предприятия...

Подойди, обними меня, Фердинанд!

Фердинанд. Вы сегодня СЦЕНА СЕДЬМАЯ очень милостивы, отец.

Президент. Только сегодня? Ах ты, разбойник! Да еще говоришь мне это с

такой кислой миной! (Торжественно.) Фердинанд! Ради кого я избрал опасный

путь, чтобы войти в доверие к его высочеству? Ради кого я расторг союз со

своей совестью и с небом?.. Послушай, Фердинанд... Я говорю со своим

сыном... Кому я освободил место, убрав моего предшественника? Этот поступок

тем глубже вонзается в мое сердце, чем старательнее прячу я нож от людей.

Ответь же мне, Фердинанд, ради кого я пошел на все это?

Фердинанд (в ужасе отступает). Но ведь не ради меня, отец? Ведь не на

меня падает кровавый отсвет этого злодейства СЦЕНА СЕДЬМАЯ? Боже всемогущий! Лучше совсем

не родиться на свет, чем служить предлогом для этого преступления!

Президент. Что? Что такое? Ох уж эти мне романтические бредни!..

Фердинанд, я постараюсь говорить с тобой спокойно, дерзкий мальчишка...

Так-то ты платишь мне за бессонные ночи? Так-то ты платишь мне за всечасные

заботы? Так-то ты платишь мне за то, что меня вечно жалит скорпион совести?

Бремя ответственности падает на меня. Проклятие, божья кара - все падает на

меня. Ты получаешь счастье из вторых рук. Преступление не оставляет кровавых

пятен на наследстве.

Фердинанд (воздевает правую руку к небу). От такого наследства, которое

будет только напоминать мне о моем ужасном СЦЕНА СЕДЬМАЯ отце, я торжественно отрекаюсь.

Президент. Послушай, юнец, не выводи меня из себя! Если б я рассуждал

так же, ты бы весь свой век ползал во прахе.

Фердинанд. Ах, отец, насколько же это было бы лучше, чем ползать у

трона!

Президент (сдерживаясь). Гм!.. Ты не понимаешь своего счастья. Куда

другие как ни стараются, а все не могут взобраться, ты вознесся шутя, словно

во сне. В двенадцать лет ты уже прапорщик. В двадцать - майор. Я добился

этого у герцога. Ты снимешь мундир и поступишь в министерство. Герцог

обещает тебе чин тайного советника... службу в посольстве... необыкновенные

милости. Перед тобой открываются прекрасные виды на будущее! Сначала ровная

дорога к трону, а СЦЕНА СЕДЬМАЯ потом и на самый трон, если только имеет смысл менять

самую власть на ее внешние признаки. Неужели это тебя не вдохновляет?

Фердинанд. Нет, потому что мои понятия о величии и о счастье заметно

отличаются от ваших... Вы достигаете благополучия почти всегда ценою гибели



другого. Зависть, страх, ненависть - вот те мрачные зеркала, в которых

посрамляется величие властителя... Слезы, проклятия, отчаяние - вот та

чудовищная трапеза, которой услаждают себя эти прославленные счастливцы. И

не успеет у них пройти хмель, как они, шатаясь, уже отходят в вечность, к

престолу всевышнего. Нет, мой идеал счастья скромнее: он заключен во мне

самом. В моем собственном сердце - вот где таятся все мои желания.

Президент СЦЕНА СЕДЬМАЯ. Прекрасно ты говоришь! Лучше нельзя! Превосходно! После

тридцатилетнего перерыва я снова слушаю первую лекцию! Жаль только, что моя

пятидесятилетняя голова стала худо воспринимать! Впрочем... чтобы твой

редкостный дар не оставался втуне, я намерен дать тебе спутницу жизни, -

вот, пожалуйста, ей и забивай голову всем этим высокопарным вздором. Ты

должен сегодня же... решиться... решиться на брак.

Фердинанд (в изумлении отступает). Отец!

Президент. Не благодари меня... Я послал от твоего имени визитную

карточку леди Мильфорд. Будь любезен, сейчас же отправляйся к ней и сделай

ей официальное предложение.

Фердинанд. Как, отец, той самой Мильфорд?

Президент. Надеюсь, ты знаешь ее...

Фердинанд (теряя самообладание). Есть ли в нашем СЦЕНА СЕДЬМАЯ городе хоть один

позорный столб, который бы о ней не знал? Однако, батюшка, в какое же я

попал смешное положение: я шутку вашу принял всерьез! Да разве вы пожелаете

быть отцом негодяя сына, который берет себе в жены высокопоставленную

распутницу?

Президент. А что ж тут такого? Я бы и сам к ней посватался, если б

только она пошла за пятидесятилетнего. Ты-то разве не пожелал бы при таких

обстоятельствах быть сыном негодяя отца?

Фердинанд. Нет! Клянусь богом!

Президент. Это, конечно, дерзость, но я ее тебе прощаю - за

оригинальность.

Фердинанд. Прошу вас, отец, прекратить этот разговор, иначе я не в

силах буду называть себя вашим сыном.

Президент. Ты СЦЕНА СЕДЬМАЯ взбесился, мальчишка? Какой благоразумный человек не

жаждал бы обладать преимуществом - бывать у кого-нибудь по очереди с главой

государства?

Фердинанд. Вы становитесь для меня загадкой, отец. Вы называете

преимуществом - _преимуществом!_ - быть соучастником государя в таком

грязном деле, на какое никто из простых смертных не пойдет.

Президент хохочет.

Смейтесь, отец... Хорошо, мы не будем вовсе этого касаться. Но как я

посмотрю в глаза последнему ремесленнику, который, по крайней мере, получает

в приданое за женой ее тело на правах единственного обладателя? Как я буду

смотреть людям в глаза? В глаза герцогу? Самой герцогской наложнице, которая

желает отмыть пятно на своей чести в моем позоре?

Президент. Где ты всего этого нахватался СЦЕНА СЕДЬМАЯ, мальчишка?

Фердинанд. Заклинаю вас небом и землею, отец. Унизив единственного

сына, вы сделаете его несчастным, но сами счастливее от этого не станете. Я

жизни своей не пожалею, если только это послужит вашему возвышению. Своею

жизнью я обязан вам, и я не задумываясь принесу ее, всю без остатка, в

жертву вашему величию. Но моя честь, отец... раз вы у меня ее отнимаете,

значит, легкомыслием и подлостью было с вашей стороны давать мне жизнь, и я

вынужден проклясть своего отца как сводника.

Президент (дружески хлопал его по плечу). Браво, мой милый сын! Теперь

я вижу, что ты честный малый, ты достоин лучшей женщины во всем нашем

герцогстве!.. И СЦЕНА СЕДЬМАЯ она будет твоей. Сегодня же днем ты обручишься с графиней

фон Остгейм.

Фердинанд (снова поражен). Что же это за день выдался мне, он сразит

меня окончательно!

Президент (смотрит на него испытующе). Уж этот-то выбор, надо

надеяться, не задевает твоей чести?

Фердинанд. Нет, отец! Всякого другого Фредерика фон Остгейм могла бы

осчастливить. (В крайнем замешательстве, про себя.) Что не тронула в моем

сердце его злоба, то разрывает в клочья его доброта.

Президент (все еще глядя на него в упор). Я жду от тебя благодарности,

Фердинанд...

Фердинанд (бросается к нему и с жаром целует руку). Отец, ваше

благодеяние трогает меня до глубины души... Отец, я чрезвычайно СЦЕНА СЕДЬМАЯ вам

благодарен за ваше доброе намерение... выбор ваш безупречен... но... к моему

большому сожалению... я не могу... я не вправе... я не могу любить графиню!

Президент. Ого! Сейчас видно желторотого птенца! Попался-таки в

ловушку, хитрый лицемер! Значит, дело не в чести, будто бы не позволяющей

тебе жениться на леди Мильфорд? Значит, дело не в личности, а ты против

женитьбы вообще?

Фердинанд стоит как вкопанный, затем вздрагивает и порывается бежать.

Куда? Стой! Вот оно, твое сыновнее почтение!

Майор возвращается.

Леди поставлена о тебе в известность. Герцогу я дал слово. Город и двор

осведомлены обо всем. И если из-за тебя, мальчишка, я окажусь лжецом перед

герцогом... перед СЦЕНА СЕДЬМАЯ леди Мильфорд... перед двором... перед всем городом...

Слушай, мальчишка... если мне станут известны некоторые похождения... Ого!

Постой! Что это ты стал так бледен с лица?

Фердинанд (белый как снег, весь дрожа). Что? Разве? Пустое, отец!

Президент (устремляя на него ужасный взгляд). Если это неспроста...

если я нападу на след и дознаюсь, чем вызвана твоя строптивость... тогда

берегись, мальчишка! Уже одно подозрение приводит меня в ярость. Иди сию же

минуту! Сейчас начинается вахтпарад. Ты явишься к леди, как только будет

вручен пароль... Передо мной трепещет все герцогство. Посмотрим, возьмет ли

надо мною верх своевольный сын. (Направляется к выходу и снова

возвращается.) В последний СЦЕНА СЕДЬМАЯ раз говорю тебе, мальчишка: ступай туда, не то

бойся моего гнева! (Уходит.)

Фердинанд (выйдя из тягостного оцепенения). Он ушел? Ужели то был голос

отца?.. Да, я пойду к ней... пойду туда... Я расскажу ей такие вещи, я

поставлю перед ней такое зеркало... Гнусная тварь! Если ты и тогда

потребуешь моей руки, то перед лицом всего дворянства, войска и народа, хотя

бы ты была защищена всей гордыней твоей Англии, я, немецкий юноша, тебя

отвергну! (Быстро уходит.)

АКТ ВТОРОЙ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Зал во дворце леди Мильфорд; направо софа, налево рояль.

Леди, с еще не завитыми волосами, в прелестном свободном неглиже, сидит за

роялем и импровизирует. Софи, камеристка, отходит от окна.

Софи. Офицеры расходятся СЦЕНА СЕДЬМАЯ. Вахтпарад окончился, а Вальтера не видно.

Леди (в сильном беспокойстве встает и проходит по залу). Не знаю, что

со мной сегодня, Софи... Никогда еще со мной этого не было... Так ты его не

видела?.. Ну да, конечно... Ему спешить нечего... У меня такая тяжесть на

сердце, как будто я совершила преступление... Поди, Софи, скажи, чтобы мне

оседлали самого бешеного скакуна, какой только есть в конюшне. Я хочу на

простор, хочу видеть людей и голубое небо; от быстрой езды мне станет легче.

Софи. Если вам скучно, миледи, позовите к себе гостей. Позовите герцога

обедать, а не то так велите поставить перед вашей софой СЦЕНА СЕДЬМАЯ карточные столы.

Будь к моим услугам герцог и весь двор, стала бы я хандрить!

Леди (бросается на софу). Ах, нет, уволь! Если ты возмешься ограждать

меня от посетителей, я готова дарить тебе по брильянту за каждый час. Для

чего мне вся эта публика? Для декорации?.. Когда у меня срывается невзначай

теплое, искреннее слово, эти жалкие, дрянные людишки таращат глаза и

разевают рты, как будто перед ними привидение. Такими марионетками мне легче

управлять, чем вязальными спицами. Что мне делать с этими людьми, если все

их душевные движения так же размеренны, как ход часовой стрелки? Что за

интерес спрашивать их о чем-нибудь, раз я знаю заранее, что они мне СЦЕНА СЕДЬМАЯ ответят?

Что за интерес обмениваться с ними впечатлениями, раз у них не хватает

смелости иметь свое мнение?.. Нет, вон их, вон! Противно ездить на лошади,

которая не кусает даже своих удил. (Подходит к окну.)

Софи. Но ведь герцога-то вы к ним не причисляете, леди? Это самый

красивый мужчина, самый страстный любовник и самый остроумный человек во

всей его стране.

Леди (отходит от окна). То-то и дело, что в его стране... Только его

герцогское звание, Софи, и может служить слабым оправданием моему выбору. Ты

говоришь, мне завидуют. Бедная я! Жалеть меня надо, а не завидовать. Из

всех, кто кормится от щедрот властелина СЦЕНА СЕДЬМАЯ, самая печальная судьба постигает

его фаворитку, потому что ей одной видно все убожество великого и богатого

человека. Правда, ему стоит обратиться к талисману своего величия - и все,

что моей душе угодно, вырастет из-под земли, словно волшебный замок. Он

раскладывает передо мной сокровища обеих Индий, создает рай в пустыне,

заставляет родники своей страны горделивыми дугами взлетать к небу и

разбрызгивает в фейерверках кровь и пот своих подданных. Но может ли он

приказать своему сердцу - в лад другому сердцу, могучему, пылкому, - биться

так же могуче и пылко? Способна ли одряхлевшая его душа хоть на один высокий

порыв? Чувственных наслаждений у меня довольно, а между тем я испытываю

сердечный голод. На СЦЕНА СЕДЬМАЯ что мне столько упоительных ощущений, которые лишь

охлаждают жар в моей крови?

Софи (смотрит на нее с удивлением). Ведь я же к вам давно поступила,

миледи?

Леди. И только сейчас узнала меня?.. Твоя правда, милая Софи... Я

продала герцогу свою честь, но сердце мое осталось свободным, и, может быть,

дорогая, оно еще найдет себе кого-нибудь более достойного, - тлетворный

воздух двора коснулся его лишь так, как дыхание касается зеркала. Можешь мне

поверить, моя милая, что я давно бы уже отказалась от этого презренного

герцога, если бы только самолюбие позволило мне уступить место какой-нибудь

придворной даме.

Софи. И ваше сердце так легко подчинилось самолюбию?

Леди СЦЕНА СЕДЬМАЯ (живо). А ты думаешь, мое сердце не мстило за себя?.. И теперь не

мстит?.. Софи! (Положив ей руку на плечо, торжественно.) У нас, женщин,

выбор один: властвовать - или покоряться. Но даже упоение самой

неограниченной властью - это только жалкое самоутешение, если мы лишены

наивысшего счастья - быть рабыней любимого человека.

Софи. Вот уж это, миледи, я от вас никак не ожидала услышать!

Леди. Но отчего же, Софи? Разве по тому, как по-детски держим мы

скипетр, не видно, что наш удел ходить на помочах? Разве ты не заметила, что

мои причуды и прихоти, все мои дикие забавы лишь заглушают в моей груди еще

более дикие страсти?

Софи СЦЕНА СЕДЬМАЯ (пораженная, отступает). Леди!

Леди (с еще большей живостью). Утоли их! Приведи мне человека, о

котором я сейчас думаю... которого я боготворю... Я должна завладеть им,

Софи, или умереть. (С нежностью.) Дай мне услышать из его уст, что слезы

любви, сверкающие в моих глазах, прекраснее, чем брильянты, вплетенные в мои

волосы... (страстно) и я брошу к ногам герцога и его сердце, и все его

герцогство! Брошу и убегу с этим человеком на край света...

Софи (смотрит на нее испуганно). Господи! Да что же это? Что с вами,

миледи?

Леди (в замешательстве). Отчего ты побледнела? Разве я сказала

что-нибудь лишнее?.. Пусть же моя доверчивость наложит СЦЕНА СЕДЬМАЯ на твои уста печать

молчания... Сейчас ты узнаешь еще больше... узнаешь все...

Софи (пугливо озираясь). Я боюсь, миледи... боюсь... что буду знать

слишком много.

Леди. Брак с майором... Ты и весь свет воображаете, что это _придворная

интрига_... Софи!.. Не красней... не испытывай за меня стыда... Это

затеяла... _моя любовь!_

Софи. Я так и думала! Клянусь богом!

Леди. Их нетрудно было убедить, Софи: слабовольного герцога,

придворного хитреца Вальтера, глупого гофмаршала... Каждый из них готов

поклясться, что этот брак - верное средство сохранить меня для герцога и

упрочить нашу с ним связь. О нет! Это - средство навеки ее разорвать, навеки

разбить позорные эти цепи! Обманутые лжецы, которых СЦЕНА СЕДЬМАЯ перехитрила слабая

женщина! Вы сами приводите ко мне теперь моего возлюбленного. Этого я и

хотела. Как только он будет мой... как только он будет мой... о, тогда

прощай навек все это гнусное великолепие!..

СЦЕНА ВТОРАЯ

Те же и старый камердинер герцога приносит шкатулку с драгоценностями.

Камердинер. Его высочество герцог кланяется вашей милости, миледи, и

посылает вам к свадьбе вот эти брильянты. Он только что получил их из

Венеции.

Леди (открывает шкатулку и в испуге отшатывается). Послушай, сколько же

герцог заплатил за эти камни?

Камердинер (мрачно). Они не стоили ему ни гроша!

Леди. Что? Ты с ума сошел! Ничего не стоили?.. Что же ты (отступая на

шаг), что же ты смотришь СЦЕНА СЕДЬМАЯ таким взглядом, будто хочешь меня пронзить? Эти

безумно дорогие камни ничего не стоят?

Камердинер. Вчера семь тысяч сынов нашей родины отправлены в Америку, -

вот они-то и платят за все.

Леди (резким движением отодвигает шкатулку и быстрым шагом приближается

к камердинеру; после небольшого молчания). Послушай, что с тобой? Ты,

кажется, плачешь?

Камердинер (утирает слезы; весь дрожа, душераздирающим голосом).

Сами-то они дороже всех брильянтов на свете... Там было и двое моих сыновей.

Леди (содрогнувшись, отворачивается и схватывает его 8а руку). Но ведь

не насильно же их?

Камердинер (с горьким смехом). Какое там насильно! Нет, все сплошь

добровольцы! Правда, когда их выстроили во СЦЕНА СЕДЬМАЯ фронт, нашлись ребята посмелее,

вышли из рядов и спросили у полковника, сколько герцог берет за пару таких,

как они. Но всемилостивейший наш государь отдал приказ всем полкам

выстроиться на плацу и расстрелять крикунов. Мы слышали залп, видели, как

брызнул на мостовую мозг, а затем все войско крикнуло: "Ура! В Америку!"

Леди (в ужасе падает на софу). Боже мой! Боже мой! И я ничего об этом

не слышала! Ничего не знала!

Камердинер. Да, ваша милость... Вольно же вам было уехать с государем

на медвежью охоту как раз тогда, когда был подан сигнал к выступлению! Вам

непременно надо было остаться ради этого величественного зрелища. А СЦЕНА СЕДЬМАЯ дело

было так: заслышали мы грохот барабанов и сейчас догадались, что их

отправляют, и сироты с воем кинулись за отцом, обезумевшая мать бежит и

бросает на штыки грудного младенца, там жениха при помощи сабель разлучают с

невестой, а мы, седовласые старцы, стояли тут же и под конец все, как один,

побросали с отчаяния свои костыли вслед нашим ребятам, прямо в Новый Свет...

А дабы всеведущий не услышал наших молений, все время неумолчно трещали

барабаны...

Леди (глубоко взволнованная, встает). Прочь эти брильянты! Они бросают

в мое сердце отблеск адского пламени. (Камердинеру, мягко.) Не горюй, бедный

старик! Они вернутся. Они снова увидят свою родину.

Камердинер (горячо и проникновенно). Бог все СЦЕНА СЕДЬМАЯ знает!.. Они ее увидят!..

Уже у городских ворот они обернулись и крикнули: "Храни вас господь, жены и

дети! Да здравствует наш государь-отец! Мы свидимся на Страшном суде!.."

Леди (быстро ходит по комнате). Возмутительно! Чудовищно!.. А меня еще

убеждали, что я осушила все слезы отечества. Глаза у меня открылись, и я в

ужасе, в ужасе смотрю... Ступай... скажи своему господину... Нет, я

поблагодарю его лично!

Камердинер хочет идти; леди бросает ему в шляпу свой кошелек.

Это тебе за то, что ты рассказал мне правду.

Камердинер (с презрением бросает кошелек на стол). Присоедините и это к

вашим богатствам. (Уходит.)

Леди (с изумлением смотрит ему вслед СЦЕНА СЕДЬМАЯ). Софи, догони его, спроси, как

его зовут! Надо вернуть его сыновей!

Софи убегает. Леди в задумчивости ходит взад и вперед.

Молчание.

(Обращаясь к вернувшейся Софи.) Правда ли, я слышала, что сгорел целый

пограничный город и около четырехсот семей пошли по миру? (Звонит.)

Софи. Как это вы вспомнили? В самом деле, так оно и было, и теперь

большинство несчастных погорельцев пошли в кабалу к своим кредиторам или же

мрут в герцогских серебряных рудниках.

Слуга (входит). Что прикажете, миледи?

Леди (отдает ему брильянты). Немедленно отнеси это в банк! Я приказываю

сию же минуту обратить эти ценности в деньги и полученную сумму разделить

между четырьмястами жителей СЦЕНА СЕДЬМАЯ, пострадавших от пожара.

Софи. Миледи! Что вы делаете? Ведь это может навлечь на вас самое

суровую опалу.

Леди (гордо). Что же, я должна носить в волосах проклятие его страны?

(Делает знак слуге, тот уходит.) Или ты хочешь, чтоб я пала под тяжестью

слез, из которых сделан этот ужасный убор? Опомнись, Софи! Пусть лучше в

волосах у меня будут фальшивые брильянты, а в душе - сознание, что я

поступила по совести.

Софи. Но ведь какие же брильянты! У вас есть похуже, отдали бы те! Нет,

право, миледи, это с вашей стороны непростительно.

Леди. Глупая девчонка! Зато настанет миг, когда на мою долю выпадет

столько брильянтов и жемчужин СЦЕНА СЕДЬМАЯ, сколько их не наберется в диадемах у десяти

королей, и они будут прекраснее...

Слуга (возвращается). Майор фон Вальтер.

Софи (бросается к леди). Ах, боже мой! Вы побледнели...

Леди. В первый раз, Софи... я испытываю страх перед мужчиной... Эдуард!

Скажи, что мне нездоровится... Постой!.. Он в духе? Смеется? Что он говорит?

Софи, ведь правда, я сегодня ужасно выгляжу?

Софи. Ничуть не бывало, леди...

Слуга. Прикажете отказать?

Леди (запинаясь). Нет, милости прошу.

Слуга уходит.

Софи! Что мне ему сказать? Как мне его встретить? У меня язык не

повернется... Он будет смеяться над моей слабостью... Он... У меня дурное

предчувствие... Ты уходишь, Софи?.. Останься СЦЕНА СЕДЬМАЯ!.. Нет, лучше уходи!.. Да

останься же!

Через вестибюль проходит майор.

Софи. Успокойтесь, миледи! Вон он идет!

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Те же и Фердинанд фон Вальтер.

Фердинанд (с легким поклоном). Я вам не помешал, милостивая

государыня?..

Леди (не в силах побороть волнение). Я ничем более важным не занята,

господин майор.

Фердинанд. Я явился по приказанию моего отца...

Лед и. Я ему очень признательна.

Фердинанд. ...чтобы поставить вас в известность, что я на вас женюсь.

Такова воля моего отца.

Леди (бледнеет и дрожит). Но не вашего сердца?

Фердинанд. Министры и сводники не имеют обыкновения об этом спрашивать.

Леди (запинаясь от волнения). А вы сами ничего не хотите СЦЕНА СЕДЬМАЯ к этому

прибавить?

Фердинанд (показывая глазами на Софи). Очень много, миледи!

Леди (делает знак Софи, та удаляется). Не угодно ли вам присесть на

софу?

Фердинанд. Я буду краток, миледи.

Леди. Итак?

Фердинанд. Я человек чести...

Леди. Я умею это ценить.

Фердинанд. Дворянин...

Леди. Первый в герцогстве.

Фердинанд. И офицер...

Леди (заискивающе). Это все такие преимущества, которые есть и у

других. Почему же вы умалчиваете о более важных, которыми обладаете только

вы?

Фердинанд (холодно). Здесь они мне не нужны.

Леди (с возрастающим беспокойством). Как я должна понять это"

предисловие?

Фердинанд (медленно, отчеканивая каждое слово). Как мятеж чести - в том

случае, если вам будет угодно СЦЕНА СЕДЬМАЯ женить меня на себе.

Леди (вспыхнув). Что это значит, господин майор?

Фердинанд (спокойно). Это голос моего сердца, моего герба и вот этой

шпаги.

Леди. Эту шпагу вам дал герцог.

Фердинанд. Мне ее дало государство через посредство герцога, сердце у

меня от бога, моему гербу лет около пятисот.

Леди. Имя герцога...

Фердинанд (запальчиво). Но разве герцог властен нарушать человеческие

законы и, как монеты, чеканить поступки? Над честью даже и он не способен

возвыситься, он может только заткнуть ей рот золотом. Он может прикрыть свой

позор горностаевой мантией. Прошу вас, миледи, об этом больше ни слова...

Сейчас речь идет не об отвергнутых замыслах и не СЦЕНА СЕДЬМАЯ о предках, не об этом

темляке, не о мнении света. Я готов через все это переступить, но только

докажите мне, что награда не будет еще тяжелев жертвы.

Леди (расстроенная, отходит от него). Я этого не заслужила, господин

майор.

Фердинанд (берет ее за руку). Простите! Мы с вами говорим без

свидетелей. То обстоятельство, которое нас свело сегодня, - и никогда уже

больше не сведет, - дает мне право, более того: принуждает меня не скрывать

от вас моих тайных чувств. Я, миледи, отказываюсь вас понимать: вы красивы,

умны, вас мог бы полюбить кто угодно, и вы решились отдаться герцогу,

который видит в вас только женщину. И вам не стыдно самой предлагать СЦЕНА СЕДЬМАЯ себя в

жены?

Леди (смотрит на него широко раскрытыми глазами), Говорите все!

Фердинанд. Вы называете себя британкой. Простите, я не могу поверить,

что вы британка. Свободная дочь самого свободного народа во всем подлунном

мире, народа, который до того горд, что не курит фимиама даже добродетели

чужестранцев, ни за что не станет ублажать их порок... Нет, вы, наверное, не

британка... Или уж сердце у этой британки настолько же мелко, насколько

благородна и отважна та кровь, что течет в жилах истинных дочерей Британии.

Леди. Вы кончили?

Фердинанд. Мне могут возразить, что это - женское тщеславие, страсть,

темперамент, жажда наслаждений... Мы знаем примеры, когда добродетель

оказывалась сильнее чести СЦЕНА СЕДЬМАЯ, мы знаем случаи, когда те, что выступали на этой

позорной арене, в конце концов благородными поступками вновь возвышали себя

во мнении общества и облагораживали свое презренное ремесло тем, что ставили

перед собой прекрасную цель. Но откуда же этот невыносимый гнет у нас в

стране, какого никогда не было прежде?.. У вас была одна цель; владеть

герцогством. Я кончил.

Леди (мягко, но с достоинством). Со мной никто еще так не говорил,

Вальтер. Вы единственный человек, которому я отвечаю на такие речи... Вы

отказываетесь от моей руки, - я вас за это уважаю. Вы черните мою душу, - я

вам это прощаю. Но я не верю, что вы действительно так думаете СЦЕНА СЕДЬМАЯ. Кто смеет

так оскорблять женщину, которой довольно одной ночи, чтобы навсегда погубить

его, тот должен быть уверен, что эта женщина необычайно великодушна, или же

это безумец... Всю ответственность за разорение страны вы переложили на

меня, - да простит вам это всемогущий бог, который когда-нибудь поставит на

очную ставку вас, меня и герцога. Но вы задели во мне англичанку, и вот в

подобного рода обвинениях я должна оправдаться перед моим отечеством.

Фердинанд (опершись на шпагу). Я весь внимание.

Леди. Сейчас вы услышите от меня то, чего до вас я никому не поверяла и

что впредь никому поверять не собираюсь... Я, Вальтер, не та, за кого СЦЕНА СЕДЬМАЯ вы

меня принимаете, - я не искательница приключений. Я могла бы перед вами

похвастать своим происхождением; во мне течет королевская кровь... Я веду

свой род от несчастного герцога Томаса Норфолька, отдавшего жизнь за Марию

Шотландскую. Мой отец, старший королевский камерарий, был обвинен в измене

отечеству в пользу Франции и решением парламента осужден и обезглавлен. Все

наше достояние отошло в казну. Мы были изгнаны из пределов страны. Моя мать

умерла в день казни отца. Я, четырнадцатилетняя девочка, бежала в Германию,

и взяла я с собою няню, шкатулку с драгоценностями и вот этот фамильный

крест, который моя мать, в последний раз благословив меня перед смертью,

повесила мне на шею,

Фердинанд СЦЕНА СЕДЬМАЯ, погруженный в раздумье, уже не так сурово смотрит на леди.

(Все сильнее волнуясь.) Больная, безвестная, беспомощная, без всяких

средств, чужестранка, сирота - вот при каких обстоятельствах очутилась я в

Гамбурге. Меня ничему не учили, я умела разве только говорить по-французски,

немножко вязать, немножко играть на рояле, зато привыкла есть на золоте и

серебре, спать под атласными одеялами, привыкла к тому, чтобы по одному

моему знаку десятки слуг бросались исполнять мое приказание, привыкла к

лести знатных поклонников. Я бедствовала шесть лет. Последняя брильянтовая

булавка была продана, няня моя умерла, и вот тогда-то судьба и привела

вашего герцога в Гамбург. Как-то раз я гуляла по СЦЕНА СЕДЬМАЯ берегу Эльбы и, глядя на

воду, начала было размышлять о том, что глубже; река или мои страдания?..

Герцог меня увидел, стал меня преследовать, разыскал мое жилище, пал к моим

ногам и поклялся, что любит меня. (Сильное волнение заставляет леди

умолкнуть; когда же она снова начинает говорить, голос у нее дрожит от

слез.) Передо мною одна за другой вновь открылись во всей их пленительной

яркости картины моего счастливого детства. Мое безотрадное будущее

представлялось мне темным, как могила... Сердце мое жаждало другого

сердца... и я склонилась к нему на грудь, (Отбегает от Фердинанда.) Теперь

судите меня!

Фердинанд (глубоко взволнованный, бежит за ней и останавливает ее).

Леди! О боже! Что я слышу СЦЕНА СЕДЬМАЯ? Что я наделал! С ужасом смотрю я теперь на свое

преступление. Вы уже не сможете меня простить.

Леди (овладев собой, снова приближается к нему). Слушайте дальше.

Герцог воспользовался моей молодостью и беззащитностью. Но во мне заговорила

кровь Норфольков: "Как, Эмилия, ты, герцогиня по рождению, стала герцогскою

любовницей?.." Гордость все еще боролась у меня в душе с моею судьбой, когда

герцог привез меня сюда, и тут взору моему явилось ужасное зрелище... Похоть

сильных мира сего - это ненасытная гиена, алчущая все новых и новых жертв.

Здесь она свирепствовала уже давно; разлучала жениха с невестой, расторгала

даже священные узы брака, разрушала тихое семейное счастье, в юные неопытные

сердца СЦЕНА СЕДЬМАЯ вливала смертельный яд, и умирающие ученицы, извиваясь в судорогах,

проклинали ненавистные имена своих учителей... Я стала между ягненком и

тигром, в минуту страсти я вырвала у герцога клятву, и это отвратительное

жертвоприношение было отменено.

Фердинанд (в смятении мечется по залу). Не надо, миледи! Довольно!

Леди. За этим мрачным периодом последовал еще более мрачный. Двор и

сераль кишели тогда подонками итальянского общества. Ветреные парижанки

заигрывали с развратным венценосцем, а народ истекал кровью от их затей...

Всех этих женщин постигла печальная участь. Их разогнали на моих глазах, -

по части кокетства все они ничего не стоили рядом со мной. Тиран разомлел в

моих объятиях, и я вырвала у него СЦЕНА СЕДЬМАЯ бразды правления. Впервые, Вальтер, твоя

отчизна почувствовала на себе человеческую руку и доверчиво прильнула к моей

груди. (Умолкает и смотрит на него с нежностью.) О, зачем единственный

человек, мнением которого я дорожу, принуждает меня хвастаться и сжигать

скромную мою добродетель на огне самолюбования!.. Я отворяла темницы,

Вальтер, разрывала смертные приговоры, не раз сокращала ужасы пожизненной

каторги. На неизлечимые раны я старалась пролить болеутоляющий бальзам, я

сокрушала могущественных злодеев, слезой блудницы я не раз спасала

проигранное дело невинного. Ах, юноша, какую мне это доставляло радость! С

какою гордостью отвечало мое сердце на все упреки моей благородной крови! И

вот, наконец, передо мной единственный человек, который мог СЦЕНА СЕДЬМАЯ бы вознаградить

меня за все, человек, которого моя горькая доля, быть может, послала мне как

утешение в моих скорбях, человек, которого я в невыносимой тоске мысленно

уже обнимала....

Фердинанд (потрясенный до глубины души, прерывает ее). Довольно!

Довольно! Вы нарушили наше условие, миледи. Вы должны были оправдаться

передо мной, а вместо этого меня же делаете преступником. Пощадите... умоляю

вас, пощадите мое сердце, оно вот-вот разорвется от стыда и горького

раскаяния...

Леди (берет его за руку). Теперь или никогда! Эта сильная женщина

слишком долго себя смиряла... почувствуй же тяжесть моих слез. (С глубокой

нежностью.) Послушай, Вальтер! Несчастную женщину... властно, неодолимо

влечет к тебе... тянет прижаться к тебе грудью, в СЦЕНА СЕДЬМАЯ которой бьет неиссякаемый

источник пламенной любви... а ты, Вальтер, в такую минуту бросаешь ей

холодное слово "честь"... Несчастная женщина, сгибающаяся под тяжестью

своего позора, возненавидевшая порок, сделавшая над собой нечеловеческое

усилие, чтобы воспрянуть по зову добродетели... она сейчас... бросается в

твои объятия... (обнимает его, умоляющим и вместе с тем торжественным тоном)

она, спасенная тобой, надеющаяся благодаря тебе вновь обрести бога или же...

(отворачивается от него; глухим, прерывающимся голосом) принужденная забыть

твой образ, поддаться безысходному отчаянию и вновь окунуться в еще более

грязный омут поярка...

Фердинанд (вырывается из ее объятий; в полном смятении). Нет, клянусь

всевышним!.. Я больше не могу... Леди, я должен... этого требуют земля и

небо... Я должен сделать СЦЕНА СЕДЬМАЯ вам признание, леди!

Леди (отпрянув от него). Только не теперь! Только не теперь, заклинаю

вас всем святым... только не в этот страшный миг, когда мое измученное

сердце, пронзенное тысячью кинжалов, истекает кровью... Смерть это или

жизнь?.. Я боюсь... я не хочу этого признания!

Фердинанд. Нет, нет, дорогая миледи! Вы должны меня выслушать... То,

что я вам сейчас скажу, смягчит мою вину, - это будет жаркая мольба о

прощении... Я в вас ошибся, миледи. Я ожидал... я надеялся, что вы окажетесь

достойны моего презрения. Я пришел сюда, твердо решив оскорбить вас и

возбудить в вас ненависть. Как бы мы были счастливы оба, если б мне СЦЕНА СЕДЬМАЯ это

удалось! (После небольшого молчания, понизив голос и с некоторой робостью.)

Я люблю, миледи, люблю девушку из мещанской семьи... Луизу Миллер, дочь

музыканта. (Леди бледнеет и отворачивается, а он более уверенным тоном

продолжает.) Я знаю, на что я иду, но если бы даже благоразумие приказало

страсти умолкнуть, то тем громче заговорил бы голос долга. Виноват во всем

я. Я первый спугнул золотой сон ее невинности, я заронил в ее сердце смелые

надежды и допустил, что оно сделалось добычей неукротимой страсти. Вы

станете говорить мне о моем положении в обществе, омоем происхождении, о

правилах моего отца... Но я _люблю_... И тем сильнее во мне надежда, чем

глубже пропасть между природой и СЦЕНА СЕДЬМАЯ светскими условностями. С одной стороны -

мое намерение, с другой - предрассудок! Посмотрим, что же возьмет верх:

обычай или человеческая природа.

Леди в это время отходит в дальний угол комнаты и закрывает лицо руками.

Фердинанд идет за ней.

Вы хотели мне что-то сказать, миледи?

Леди (с выражением глубокого страдания). Ничего, господин фон Вальтер!

Ничего... разве лишь то, что вы губите себя, меня и еще третье лицо.

Фердинанд. Третье?

Леди. Нам всем троим не будет счастья. Нам придется стать жертвами

скороспелого решения вашего отца. Я никогда не буду владеть сердцем мужа,

раз он отдал мне руку не по своей доброй воле.

Фердинанд СЦЕНА СЕДЬМАЯ. Не по своей доброй воле, миледи? Отдал не по своей доброй

воле? А все-таки _отдал?_ Значит, вы способны насильно взять руку, взять

руку без сердца? Вы способны отнять любимого человека у девушки, для которой

он - все? Вы способны оторвать от девушки человека, для которого она - все?

И это вы, британка, перед которой за минуту до этого я преклонялся? Вы на

это _способны_, миледи?

Леди. Я вынуждена так поступить. (Строго и веско.) Моя нежность к вам,

Вальтер, сильнее, чем страсть. Но моя честь не позволяет мне поступить

иначе... О нашем браке говорит вся страна. Все взоры, все ядовитые стрелы

обращены на меня. Если подданный герцога меня СЦЕНА СЕДЬМАЯ отвергнет, это будет для меня

несмываемый позор. Добивайтесь своего у отца. Защищайтесь, как можете... Я

ни перед чем не остановлюсь! (Быстро уходит.)

Майор, ошеломленный, некоторое время стоит неподвижно, затем бросается к

выходу.


documentanfdgrh.html
documentanfdobp.html
documentanfdvlx.html
documentanfecwf.html
documentanfekgn.html
Документ СЦЕНА СЕДЬМАЯ